Я верю в нашу общую звезду,
Хотя давно за нею не следим мы,-
Наш поезд с рельс сходил на всем ходу -
Мы все же оставались невредимы.
Бил самосвал машину нашу в лоб,
Но знали мы, что ищем и обрящем,
И мы ни разу не сходили в гроб,
Где нет надежды всем в него сходящим.
Катастрофы, паденья,- но между -
Мы взлетали туда, где тепло,
Просто ты не теряла надежду,
Мне же - с верою очень везло.
Да и теперь, когда вдвоем летим,
Пускай на ненадежных самолетах,-
Нам гасят свет и создают интим,
Нам и мотор поет на низких нотах.
Бывали "ТУ" и "ИЛы", "ЯКи", "АН",-
Я верил, что в Париже, в Барнауле -
Мы сядем,- если ж рухнем в океан -
Двоих не съесть и голубой акуле!
Все мы смертны - и люди смеются:
Не дождутся и вас города!
Я же знал: все кругом разобьются,
Мы ж с тобой - ни за что никогда!
Мне кажется такое по плечу -
Что смертным не под силу столько прыти:
Что на лету тебя я подхвачу -
И вместе мы спланируем в Таити.
И если заболеет кто из нас
Какой-нибудь болезнею смертельной -
Она уйдет,- хоть искрами из глаз,
Хоть стонами и рвотою похмельной.
Пусть в районе Мэзона-Лаффита
Упадет злополучный "Скайлаб"
И судьба всех обманет - финита,-
Нас она обмануть не смогла б!
1979... В.Высоцкий

Bazzlan
+ + +
Добро кипело дикой злобой
и зверски истребляло зло.

+ + +
Я предложил за деда выпить,
но дед сказал, что выпьет сам.

+ + +
Гроссмейстер жулик – оказалось,
что у него краплёный ферзь.

+ + +
Когда все крысы убежали,
корабль перестал тонуть.

+ + +
Уж вроде ноги на исходе,
а юбка всё не началась.

+ + +
Башка сегодня отключилась.
Не вся, конечно, есть могу.

+ + +
В народ ходили депутаты
лишь только по большой нужде.

+ + +
– Привет! А что такой унылый?
– Да вот случайно встретил вас

+ + +
Внук сел играть за фортепьяно,
но не достал до тормозов.

+ + +
– А почему не нарушаем? –
спросил сержант ГИБДД.

+ + +
Тургенев скрыл, что был Герасим
за живодёрство привлечён.

+ + +
А дрон ведь спрашивать не будет:
«Ты за кого голосовал?»

+ + +
У пациента жалоб нету,
и пульса, кстати, тоже нет.

+ + +
Прости, но нам расстаться нужно.
Я, к сожаленью, протрезвел.

+ + +
И как заметил Менделеев,
таблицу в рюмку не нальёшь.

+ + +
Зачем вы на меня кричите?
Ведь я тупой а не глухой.

Игорь Иртеньев
3 ч. ·
не будем лихом поминать покойников
но многие из тех с кем был знаком
в подъездах пили и на подоконниках
а кое кто и просто стояком
да плюс к тому еще и там же ссали
друг друга не стесняясь ни черта
зато какие книжки написали
нам нынешним убогим не чета

Вадим Жук
30.1.1947–20.3.2025

Вместилище воль и свобод
Снаружи живёт подъяремный
Гремящий цепями народ.
А вот наш театр Тюремный,
Вместилище воль и свобод.

Фальшивые догмы отторгнув,
Закрытый высокой стеной,
Наш Лагерный кинематограф
Весёлый, живой и цветной.

И ясно, что лучший из лучших –
Жонглёры, гимнасты, борцы –
Обтянутый доброй колючкой
Родной Исправительный цирк.

Любите, ликуйте, cмотрите!
Искусство дедОв и отцов,
Где и надзиратель и зритель
Одно же и то же лицо.

Михаил Хлыстофф
В беспорядке исключения.

Ормуз закрыт. Подорожал бензин.
Но президент сказал: «Пускай Иран грозит там,
За исключением обстрелов, бомб, и мин,
Пролив открыт для судоходного транзита!

Их ПВО и флот уже втоптали в пол,
Мы колошматим их войска неудержимо.
За исключением все новых аятолл,
Уже хана всему иранскому режиму!

Иран же – абсолютнейшее зло
Дай шанс им – выжгли США они огнем бы!
За исключением урана и узлов
У них готовы были ядерные бомбы!

И очевидно, дни Ирана сочтены,
Придет черед теперь кубинского соседа,
За исключеньем продолжения войны,
У нас уже есть мир и есть победа!

Пусть оппозиция кричит: «“Эпштейн! Эпштейн!»
Да это так однообразно и банально,
За исключением участия детей,
Все было на том острове легально!»

И эта логика понятна для меня.
Она проста и всесторонне безупречна,
За исключеньем одного плохого дня,
Любой из нас способен жить бы вечно.

Губерман:

Ося Соловей.

Вредные советы.

Если к вам пришли с приветом,
с обыском и с автоматом
из-за вашей детской книжки,
что написана давно,
40 лет, считай, тому как,
значит, кто-то все же понял,
хоть и не читал той книжки,
что не детская она.

Демьян
Кудрявцев
* * *
Будь проклят русский бунт, бессмысленный и глупый,
за то что он неразличим под лупой!

Мухосранск. Говно. Тоскливо.
Дети. Дом. Работа. Пиво. Геморрой. Камаз. Гараж. Десять лет водилой стаж.
Раз в пять лет с женой в кино.
Мухосранск. Тоска. Говно.
Водка. Патриот. Россия.
Шарфик красно-бело-синий.
Ящик. Киселёв на Первом.
Украина. Киев. Нервы.
Танцы. Шум. «Крымнаш». Веселье.
Утро. Санкции. Похмелье.
Цены. Доллар. Банк. Кредит.
Тёща как всегда нудит.
Снова Киселёв на Первом.
Водка. Вещмешок. Консервы. Секс с женой как в первый раз. Поезд. В путь. Спасать Донбасс.
Форма. Каска. Полигон. Гумконвоем в Краснодон. ЛНР. Блокпост. Укропы.
Первый бой. Три пули в жопе.
Страх. Обстрел. Осколок «Града».
Труп. Мешок. Рефрижератор. Крест. Венок. Вдова. Плаксиво. Мухосранск. Говно. Тоскливо.
Автор неизвестен

Сергей Плотов
Замечательный Михаил Шевелёв начал один из своих постов строчкой «Я родился в простой гомофобной среде…». Пост был в прозе, но ритм этой первой строки меня зацепил и я решил сделать её частью стихотворения. Например, такого…
***
Я родился в простой гомофобной среде…
Облака в дождевой отражались воде.
И легко выдавалось за братство
Общежитское бойкое блядство.
В местный Гарвард ходили мы за гаражи,
Где предмет основной – непутёвая жизнь.
И дышали вином шалашовки,
В эту жизнь выдавая путёвки.
Хмурый ангел фиксатый курил за плечом.
Если ты не похож, значит ты обречён.
Так сливайся с пейзажем, парнишка,
Общей стрижкой и общей отрыжкой.
Это мы – поколенье прищуренных глаз.
Нам на плечи бросается век-пидорас.
Бледно-синее светит над всеми
Наше солнце с пометкою «Север».
Облака под ногой. Дождевая вода…
Хорошо б не сродниться с толпой навсегда
И в клешах самодельного кроя
Взять и выйти из общего строя.
Хорошо бы все беды на время свалить,
Все печали со спички одной запалить
И дымком затянуться на вдохе…
Только времени искренне похер
На тебя, на твоё поколенье
И на дум невысоких стремленье.

Так жили поэты

В майский вечер, пронзительно дымный,
Всех побегов герой, всех погонь,
Как он мчал, бесноватый и дивный,
С золотыми копытами конь.
И металась могучая грива,
На ветру языками огня,
И звенела цыганская гривна,
Заплетенная в гриву коня.
Воплощенье веселого гнева,
Не крещенный позорным кнутом,
Как он мчал - все налево, налево...
И скрывался из виду потом.
Он, бывало, нам снился ночами,
Как живой - от копыт до седла.
Впрочем, все это было в начале,
А начало прекрасно всегда.
Но приходит с годами прозренье,
И томит наши души оно,
Словно горькое, трезвое зелье
Подливает в хмельное вино.
Постарели мы и полысели,
И погашен волшебный огонь.
Лишь кружит на своей карусели
Сам себе опостылевший конь!
Ни печали не зная, ни гнева,
По-собачьи виляя хвостом,
Он кружит все налево, налево,
И направо, направо потом.
И унылый сморчок-бедолага,
Медяками в кармане звеня,
Карусельщик - майор из ГУЛАГа,
Знай, гоняет по кругу коня!
В круглый мир, намалеванный кругло,
Круглый вход охраняет конвой...
И топочет дурацкая кукла,
И кружит деревянная кукла,
Притворяясь живой.

Александр Галич

Людмила Киреева
Болтается Путин на крымской блесне,
А вскорости будет висеть на сосне.

Москва не спит, не спит столица,
Встречает «бордо» СВО.
И регионам вновь не спится —
Бавовна машет им в окно.
​«Пять лет по плану!» — скажет трупин,
«Пять лет спасаем мы "своих"».
Но этот план — петля для судеб,
И оккупант в земле утих.
​Пылает небо над Ростовом,
И в Белгороде ночь как день.
А в зомбоящике суровом
Свистит в эфире дребедень.
​Кричат с трибун про «перегруппировку»,
Пока в окопах, въевшись в грязь,
Забыв про честь и подготовку,
Z-стадо гибнет за боярЬ.
​А дома — тишина и фото,
Кровавых выплат горький счёт.
«Своих не бросим!» — врёт пехота,
Пока страна на дно идёт.
​Но близок час, финал абсурда,
Рассеет пепел эту ложь.
Взойдёт рассвет — и в тоже утро
Ты цену рабства сам поймёшь.
​Конвейер крутит фарш и время,
Но этот морок пропадет.
И за грехи ответит племя,
Когда бавовна в Кремль придёт!

Автор: Анюта Степанова.
https://www.facebook.com/share/r/18LMge5EkY/

ПАЛАЧ
Когда я óб стену разбил лицо и члены
И все, что только было можно, произнес,
Вдруг сзади тихое шептанье раздалось:
«Я умоляю вас, пока не трожьте вены.
При ваших нервах и при вашей худобе
Не лучше ль чаю? Или огненный напиток?
Чем учинять членовредительство себе,
Оставьте что-нибудь нетронутым для пыток. —
Он сказал мне, — приляг,
Успокойся, не плачь, —
Он сказал, — я не враг,
Я — твой верный палач.
Уж не зá полночь — зá три,
Давай отдохнем.
Нам ведь все-таки завтра
Работать вдвоем».
«Чем черт не шутит, что ж, — хлебну, пожалуй, чаю,
Раз дело приняло приятный оборот,
Но ненавижу я весь ваш палачий род —
Я в рот не брал вина за вас — и не желаю!»
Он попросил: «Не трожьте грязное белье.
Я сам к палачеству пристрастья не питаю.
Но вы войдите в положение мое —
Я здесь на службе состою, я здесь пытаю,
Молчаливо, прости,
Счет веду головам.
Ваш удел — не ахти,
Но завидую вам.
Право, я не шучу,
Я смотрю делово:
Говори что хочу,
Обзывай хоть кого. —
Он был обсыпан белой перхотью, как содой,
Он говорил, сморкаясь в старое пальто, —
Приговоренный обладает как никто
Свободой слова, то есть подлинной свободой».
И я избавился от острой неприязни
И посочувствовал дурной его судьбе.
Спросил он: «Как ведете вы себя на казни?»
И я ответил: «Вероятно, так себе…
Ах, прощенья прошу, —
Важно знать палачу,
Что когда я вишу,
Я ногами сучу.
Да у плахи сперва
Хорошо б подмели,
Чтоб, упавши, глава
Не валялась в пыли».
Чай закипел, положен сахар по две ложки.
«Спасибо!» — «Что вы? Не извольте возражать!
Вам скрутят ноги, чтоб сученья избежать,
А грязи нет — у нас ковровые дорожки».
Ах, да неужто ли подобное возможно!
От умиленья я всплакнул и лег ничком.
Потрогав шею мне легко и осторожно,
Он одобрительно поцокал языком.
Он шепнул: «Ни гугу!
Здесь кругом стукачи.
Чем смогу — помогу,
Только ты не молчи.
Стану ноги пилить —
Можешь ересь болтать,
Чтобы казнь отдалить,
Буду дольше пытать».
Не ночь пред казнью, а души отдохновенье!
А я — уже дождаться ýтра не могу,
Когда он станет жечь меня и гнуть в дугу,
Я крикну весело: остановись, мгновенье!
«…И можно музыку заказывать при этом,
Чтоб стоны с воплями остались на губах».
Я, призна´юсь, питаю слабость к менуэтам,
Но есть в коллекции у них и Оффенбах.
«Будет больно — поплачь,
Если невмоготу», —
Намекнул мне палач.
Хорошо, я учту.
Подбодрил меня он,
Правда, сам загрустил —
Помнят тех, кто казнен,
А не тех, кто казнил.
Развлек меня про гильотину анекдотом,
Назвав ее карикатурой на топор:
«Как много миру дал голов французский двор!..»
И посочувствовал на<и>вным гугенотам.
Жалел о том, что кол в России упразднен,
Был оживлен и сыпал датами привычно.
Он знал доподлинно — кто, где и как казнен,
И горевал о тех, над кем работал лично.
«Раньше, — он говорил, —
Я дровишки рубил,
Я и стриг, я и брил,
И с ружьишком ходил.
Тратил пыл в пустоту
И губил свой талант,
А на этом посту
Повернусь <я> на лад».
Некстати вспомнил дату смерти Пугачёва,
Рубил — должно быть, для наглядности, — рукой.
А в то же время знать не знал, кто он такой, —
Невелико образованье палачево.
Парок над чаем тонкой змейкой извивался,
Он дул на воду, грея руки о стекло.
Об инквизиции с почтеньем отозвался
И об опричниках — особенно тепло.
Мы гоняли чаи —
Вдруг палач зарыдал —
Дескать, жертвы мои
Все идут на скандал.
«Ах вы тяжкие дни,
Палачева стерня.
Ну за что же они
Ненавидят меня?»
Он мне поведал назначенье инструментов.
Все так не страшно — и палач как добрый врач.
«Но на работе до поры все это прячь,
Чтоб понапрасну не нервировать клиентов.
Бывает, только его в чувство приведешь, —
Водой окатишь и поставишь Оффенбаха, —
А он примерится, когда ты подойдешь,
Возьмет и плюнет — и испорчена рубаха».
Накричали речей
Мы за клан палачей.
Мы за всех палачей
Пили чай — чай ничей.
Я совсем обалдел,
Чуть не лопнул, крича.
Я орал: «Кто посмел
Обижать палача!..»
Смежила веки мне предсмертная усталость.
Уже светало, наше время истекло.
Но мне хотя бы перед смертью повезло —
Такую ночь провел, не каждому досталось!
Он пожелал мне доброй ночи на прощанье,
Согнал назойливую муху мне с плеча…
Как жаль, недолго мне хранить воспоминание
И образ доброго чудного палача.

Владимир Высоцкий <1977, август>

Вагоны не обедают,
Им перерыва нет.
Вагоны честно бегают
По лучшей из планет.

Вагоны всякие,
Для всех пригодные.
Бывают мягкие,
Международные.

Вагон опрятненький,
В нем нету потненьких,
В нем всё — десятники
И даже сотники.

Ох, степь колышется!
На ней — вагончики.
Из окон слышится:
«Мои лимончики!..»

Лежат на полочке
Мешки-баллончики.
У каждой сволочи
Свои вагончики.

Порвешь животики
На аккуратненьких! —
Вон едут сотники
Да на десятниках!

Многосемейные
И просто всякие —
Войдут в купейные
И даже в мягкие.

А кто с мешком — иди
По шпалам в ватнике.
Как хошь — пешком иди,
А хошь — в телятнике.

На двери нулики —
Смердят вагончики.
В них едут жулики
И самогонщики.

А вот теплушка та —
Прекрасно, душно в ней, —
На сорок туш скота
И на сто душ людей.

Да в чем загвоздка-то?
Бей их дубиною!
За одного скота —
Двух с половиною.

А ну-ка, кончи-ка,
Гармонь хрипатая!
Вон в тех вагончиках —
Голь перекатная…

Вестимо, тесно тут,
Из пор — сукровица…
Вагоны с рельс сойдут
И остановятся!

Владимир Высоцкий <1970, до сентября>

Не думай о бензине свысока,
В пути застрянешь - сам поймёшь наверное:
Дороже он любого коньяка,
А в безобаке капля драгоценная.

Из капель этих сотканы пути,
Что нас ведут сквозь пробки и туманы.
И если бак пустой — как ни крути,
Let`s go, опустошать свои карманы.

У каждой у заправки свой резон,
Свой пистолет, свой способ разбавления,
А для кого-то просто полигон,
Где ждёт тебя счастливое мгновение.

Придет оно - большое, как глоток,
Когда бензин польётся в горловину,
И с губ своих роняя матерок,
Ты выложишь последнюю полтину.

Не думай о бензине свысока,
Смотри в табло без злости и упрёка.
Цена его взлетела в облака
От Питера и до Владивостока.

(с)Kinvor + ИИ